Новости СМИ

Семейный психолог Татьяна Архипова по роду своей деятельности не понаслышке знает, что война, которая закончилась 69 лет назад, влияет на судьбы наших современников. Как война отзывается в нас, внуках и правнуках очевидцев Великой Отечественной? Мы попросили рассказать психолога об этом. Эмоции в консервной банке Только бы добежать... Мины, снаряды, огонь. Только бы дожить, дальше не важно. Только бы успеть... Только бы не заметили... И сердце прыгает в груди, руки дрожат, мозг заточен только на выживание, а все спасательные инстинкты на взводе: дрожать, бежать, прятаться, драться, притвориться мертвым, оцепенеть. Война – это огромная трансгенерационная травма, она загоняет все эмоции внутрь, как в консервную банку, защищает сердце плотной броней и учит тому, что человеческая жизнь может оборваться в любой момент. Сколько же поколений нужно для того, чтобы разморозить ее, эту травму, пронесенную в сердцах и телах, переданную потомкам в виде заветов и установок: «Не лезь на рожон – убьют», «Уезжать может быть опасно», «Женщина должна быть сильной», «Хоть какой-нибудь, а мужчина, радуйся, что такой есть», «Много детей можно не прокормить» и т.д. Эхо войны чувствуется и в нас, третьих и четвертых послевоенных поколениях. В страхах, бессознательных опасениях, недоверии миру, людям и самим себе. Осколок в потомке На консультации мальчик. Ночные кошмары, рассеян, агрессивен. Дышит прерывисто, будто что-то тяжелое мешает вздохнуть полной грудью. Расслабляемся, пытаемся представить, что это... – Осколок! Больно! – ощущает он внутри себя. Пытаемся мысленно «вытащить», тут и госпиталь, и возвращение домой, и конец войны, и встреча с родными. Проигрываем, как в кино, дыхание налаживается. Все, чего в свое время не хватило контуженному на войне прадеду. Как такое возможно в наши дни? Оказывается, возможно. Тонкими, незримыми нитями мы связаны с нашим прошлым. Поэтому относиться к нему надо с особым уважением. И цветы, которые мы приносим к памятникам, – это не должно быть формальностью. Это наше прикосновение к той боли, которая дала нам возможность жить. Слишком дорого обходится нам незнание и формальное отношение к важным вещам. Совесть страдает за деда – Меня словно кидает по жизни. Одно начинаю, второе, третье. Никак себя не найду, – говорит мужчина лет 45. – На сколько лет себя ощущаете? – На 17. В деревне отца, кстати, ни один живым с войны не вернулся. «Я последую за тобой», – иногда говорит внутреннее «Я», будто личная совесть человека страдает от того, что целая деревня односельчан осиротела, а его дед вернулся живым. – Все в прошлом. Живу, как во сне. Не умею жить для себя. Сестру и брата растил, чтобы в интернат не отдали. Работал, много работал. А сейчас и жить не для чего, спасать-то некого, у детей и внуков все хорошо, – говорит пожилой камазовец. – А что в этом сне самое особенное? – Да... немцы пленные вспоминаются. Жили мы в «сороковке», в закрытом городе, и каждое утро колонна пленных маршировала на строительство атомного блока. Мы часы по ним сверяли, в школу собираясь. А однажды я проспал. Немцы больше не маршировали. Тревожно стало, тихо, защемило на душе. Выбежал из дома, ноги сами на пустырь привели, а там – гильзы отстрелянные. Всё, достроили блок, не нужны стали пленные. С тех пор не люблю тишину, погромче телевизор включаю... Как? Таких историй много. «Все во мне, но как?» – приходит на ум фраза Лизы Бем, немецкого психолога. Войну можно бережно отпустить. Отпустить из сердца, из тела, из прошлого, порадоваться тому, что все плохое позади, и больше нет причин ограничивать себя в своем развитии, прятаться, бежать, нападать, спасать, притворяться. Можно, наконец, разрешить себе счастье.

Если у вас пропали родственники или знакомые, звоните в полицию.

Письмо с фронтаДобрый день, многоуважаемая мама! Пишу Вам письмо, в котором сообщаю, что я жив. Мама, как бы я был счастлив увидеть Ваш почерк и тем успокоить себя. Я прошу Вас не беспокоиться обо мне, когда я выполню волю нашего народа и останусь в живых, в необъятной стране найду то место и тех людей, кто меня воспитал. Мама! Ты, наверное, совсем устала! Сколько тебе выпало дел, дорогая!.. Мамочка, я прошу тебя, хоть не волнуйся за меня. У меня все хорошо. Дело простое, солдатское – воюем. Стараемся поскорее добить фашистов... Ты все пишешь мне, чтобы я был осторожнее. Прости, мам, но это невозможно. Я командир. А с кого будут брать пример солдаты, если их командир начнет в бою думать не о том, как бы выиграть бой, а как бы спасти свою шкуру. Ты, мама, понимаешь, что я не могу этого делать, хотя, конечно, очень хотел бы пройти всю войну и остаться живым, чтобы снова вернуться в родной город, встретиться со всеми вами. Прошу напиши мне о судьбе моих сестер, моей бабушки Анны Ильиничны. Не грусти, постараюсь вернуться. Александр Долгов, Танковая часть 1-го Белорусского фронта.

Письмо с фронта 17 апреля 43 г. Доброго здравия вам, любимые мои! Доехали хорошо. Холодновато было, ну да ничего. За дорогу я совсем простыла. Сейчас лежу с температурой. Это пройдет быстро. Побывали здесь немцы. Население рассказывает разные ужасы. Все носит следы пребывания фашистов. Господи, сколько мерзостей они натворили! Не искупить им своею черной кровью те зверства, которые они наделали на нашей земле. Мы не успеваем рыть могилы, чтобы хоронить невинно убиенных детей, женщин, стариков. Как вы там? Как мой сынок Ильдарчик? Крепенько, крепенько его от меня обнимите, поцелуйте, приласкайте. Очень жалею, что не взяла с собой какое-нибудь платьице: все время быть в форме очень тяжело, особенно в сапогах... Хочется скорей на передовую, чтобы гнать и гнать этих паразитов... Пишите мне по адресу: Почтовая полевая станция 1735. Госпиталь. Ахмеровой. Крепко-крепко всех целую.Аля

  Здравствуйте, дорогие мои! ...Почти год томился я в плену у подлого врага. Эти дни были для меня ночью. Я ничуть не забывал о вас, и это мучило меня. В сердце появилась какая-то злость и надежда. О побеге я не забывал ни минуты, это жгло мое сердце, но колючая проволока и ходящие фрицы с автоматами придавали больше злости. За одного бежавшего – десять будет расстреляно, это тоже не давало ходу. Но вот представился первый удобный случай, и я сбежал. Первым делом я решил написать письмо вам, в родной детдом. В этом письме все подробно не расскажешь, что видел я своими глазами, какие зверства творили людоеды над пленными и мирным населением. Жизнь в плену мне спасли товарищи. В зиму 41 года в лагерях Брянска погибало каждую ночь 150 – 200 человек пленных от голода, холода и палок. В общем, вывод один: бить подлых зверей, уничтожать, как собак. Я уже получил оружие. Уверяю вас, что не дрогнет в руках снайперская винтовка, не моргнет глаз, когда мне придется бить этих гадов. Мне теперь интересно получить письмо от вас, узнать, как вы живете, учитесь? Что нового у вас произошло?Ваш бывший воспитанник Ваня Крамской  

17 сентября 1942 г. Родные мои, не обижайтесь, писать чаще почти нет времени. Через два дня после выезда из Казани, не доезжая до Ленинграда, слезли и два дня шли маршем. Сейчас наша батарея переехала на новую позицию. Я нахожусь в команде разведчиков. Стоит наша разведка на левом берегу Волги, а на правом немцы. Стрелять из батареи стреляем каждый день, они отвечают тем же. Здесь мы выкопали себе землянки и в них живем. Еды хватает: сегодня сварили картошки, скипятили чай, есть селедка – и устроим пир. Чувствую себя ничего. К самолетам привык, к снарядам тоже, а из ружей у нас здесь почти не стреляют. Был раз здесь в бане, сменил белье, побрился, а то борода выросла лопатой. Алия, если придется выезжать тебе из Казани, то забирай детей с учебы. Но скорей всего этого не потребуется, фашист до вас не дойдет. Если чего, от меня откажитесь – вы за мужа-коммуниста и отца не ответчики. Я пишу это потому, что немцы евреев, политруков и коммунистов не переваривают в особенности. До свиданья. За меня не беспокойтесь. Марат Галимзянов